ГЛАВА 2
Светлые проводы.
Как надо держаться за мужика в деревне Знаменка.
Переполненный рейсовый «Икарус» резко тронулся с очередной остановки, выписывая круг на одном из провинциальных вокзалов. Лена проснулась, посмотрела в окно, прогоняя остатки странного сна.
Дыхание лошади обволакивало теплом. Лена прижималась щекой к тёплой морде. Крупный зрачок влажно блестел. Лошадь тихонько поводит головой, переступает, делает шаг назад. Туман. Как и бывает во сне, ноги не слушаются, невозможно сдвинуться с места. Чья-то сильная рука уверенно берёт кобылу под уздцы и уводит, чтобы прикрыть ковром, распаренную после скачки, спину.
Приснилась лошадь — ко лжи. Да какая уж там ложь. И так всё ясно. Для Лены такой сон всегда означал перемены в жизни.
Как ни кощунственно звучит, подвернулся случай, чтобы выплакаться. Ранний утренний звонок разбудил всех домашних. Все выбежали из своих комнат и уже знали, что их ждет: похороны.
Лена не могла ни проводить в последний путь свою тётю Капу. Последний раз они виделись год назад, когда сразу же после инсульта тётю привёз к ним двоюродный брат, которого она по привычке детства называла дядей. Невестка не захотела ухаживать за свекровью.
Когда Лена, запыхавшись, прибежала на автостанцию, опаздывая, тётя Капа, пожилая, но ещё крепкая семидесятидвухлетняя старуха, стояла на остановке, руками держась за клюшку, ногой придерживая картонный чемодан, и ждала. Взяла Лену за руку, как ребёнок. Поверх тяжёлого драпового пальто с обтёртым воротником из норки был надет старый болоньевый плащ.
После инсульта тетя обращалась ко всем »Владимир Иваныч» и всё на свете, любую вещь называла »лапша» или «документы». Тем печальнее прозвучали её неожиданные слова, когда они остались с Леной дома вдвоем. Тётя вдруг стала рыться в своём чемодане: »Документы! Документы! Лапша!» Потом, всё-таки, нашла, вытащила узел и сунула Лене. Нетерпеливо выдернула у неё из рук, видя, что племянница не справляется, и развязала узел крепкими зубами.
Батистовая скатерть с вышитыми букетами ландышей и двенадцать салфеток.
— Замуж выходи. Одной плохо.
Лена посмотрела на нее: не ослышалась ли?
— Бери, лапша, лапша.
Лена попробовала было разговорить тётю, но на все вопросы ответ был один:»Документы.»
В автобусе было холодно и сильно пахло бензином. За окном проносились серые бревенчатые дома деревень, распаханные озимые, перелески с белеющими стволами берез, похожие один на другой вокзалы районных центров. Есть повод поплакать и никому слёзы не покажутся странными и не к месту.
Сдерживать слёзы приходилось постоянно. Комок к горлу подкатывал при одном только воспоминании, мелодии, все ещё что-то для Лены значащей. Она ничего не могла с собой поделать. Только чувствовала приближение слёз, вставала и уходила. Только бы никто не видел.
Бурный страстный роман начался зимой. Весна, лето прошли, как вдох и выдох. Звал замуж.
Какой ещё мог быть ответ, кроме «да»? А осенью осталось вспоминать только строчки давно прочитанного стихотворения:
И будут пальцы леденеть и голова пылать.
И невозможно улететь. И надо зимовать.
Чьи стихи? Не важно. Не было объяснений. Было письмо: »Не могу. Прости.»
Надо давно уже на всё плюнуть и растереть, и, все-таки, еще тлела маленькая надежда. А вдруг?
Лена ожидала встретить плачь и причитания, но у неё возникло такое чувство, что она попала не на прощание, а на проводы. Приходящие, оставляя высокие калоши в сенях, в толстых шерстяных носках проходили в комнату и тихо садились на скамейки у гроба. Сидели, разговаривали о своих делах, обращаясь к тёте, будто она была с ними рядом и участвовала в обсуждении чьих-то семейных неурядиц: кто кого бьёт, кто снова запил, к кому ходит чей муж, кому удалось продать корову.
В знакомой комнате с большим кованым сундуком, с высокой железной кроватью, старыми иконами в углу было светло и даже уютно. Аккуратные старушки в тёмных ситцевых платочках сменяли одна другую — читали псалтырь, без этого никак нельзя уйти человеку в другой мир.
Лена, по традиции, повязала чёрный ажурный платок, странный тётин подарок. Тёте всегда казалось, что племянница плохо, «никудышно совсем» одета. Она присылала ей вышедшие из моды шерстяные кофты, длинные клетчатые юбки, туфли на высоких толстых каблуках, которые рука не поднималась выбрасывать и отдать некому. Чёрный платок шел с сопроводительным письмом, чтоб Лена «по-людски» выглядела на её похоронах, а потом пусть сразу бросает его в могилу и не грустит больше никогда.
В конце октября быстро темнело. Морозные сумерки опустились на посёлок. Вдоль дороги зажглись жёлтые фонари. Высокие тополя отбрасывали на крыши домов полосатые тени.
В поселке Знаменка Лену знали. Она раньше, лет десять назад, была здесь частой гостьей.
На скамье у гроба сидели подруги тети, две сестры: баба Вилена и баба Слава, маленькие, сухощавые, беззубые. Седые волосы убраны под чёрные косынки, на плечах — серая пуховая шаль, словно сложенные крылья лесной птицы, ноги в длинных толстых пуховых носках, как мохнатые лапы. Как мягкие серые совы, они молча сидели рядом, изредка глубоко вздыхая.
Слезы катились по щекам, но Лена и не думала их останавливать. Странно, но она, казалось, слышала всё то, о чём говорят, вплоть до шёпота на другом конце дома:
— Ну, дама-мадама.
— Куда ему до неё-то, понятно было сразу.
— Хорошо, что в этой кофте положили, любила она её, и платок хороший тоже.
— Племянница всё плачет. Хороша, но больно тощая.
Все из присутствующих ждали помимо прощания еще и продолжения истории, начавшейся много лет назад.
Ждали ещё того, кто должен был прийти — глянуть на Ленку.
Шепоток так и лез в уши.
— Плачет, племянница-то. Видно, случилось что-то у неё... В городе. Не по тёте же так убиваться. Капитолина хорошо пожила. Время пришло...
Лена поняла, что и здесь не скроешься от глаз, не поплачешь, встала и пошла к соседям, помогать готовить поминки. Весь вечер она резала капусту для щей, перебирала гречневую крупу для каши, промывала слипшиеся сухофрукты, которые удалось купить в местном сельмаге. На большой чугунной плите стояли эмалированные котлы, в которых варилось мясо. Народу ожидали много. Тётя Капа была хорошим агрономом, и её знали не только в деревне.
Крепкие широкобедрые женщины тихо переговариваясь, сменяли одна другую у плиты. Одна помогла, пришла вторая. Вечер. Скотину кормить надо, детей и мужика. Лена не сразу узнала в высокой, худощавой женщине с ярко рыжими, крашеными аж до красноты, волосами, свою подругу детства Люсю, с которой вместе учились плавать в мутной речушке, лазили наперегонки на самую высокую черёмуху в поселке. Лене всегда удавалось забраться первой на вершину дерева и рассматривать с высоты бескрайние поля, луга, полные ромашек, берёзовые перелески, поросшие травой овраги, где росла вкусная полевая клубника. Снизу раздавался треск веток: верная подружка карабкалась вслед за ней. Разговор сам собой завязался на почве приключений их общей юности.
— Работаю сейчас в райцентре ветеринаром. Квартиру большую дали. Замуж вышла. Мужик хороший попался. Может помнишь, Митька Рябой? Мы с ним дрались раньше? Дружок твоего... Ты ничего о нем не знаешь?
— Как в армию ушел, так и не виделись.
— Ну, что я о нем слышала... Работает на грузовике, зарабатывает хорошо, дом построил в селе. Пьёт. Гуляет направо и налево, кобель ещё тот. Бабы ему сами на шею вешаются. Жена всё терпит. Любит. У них уж трое.
— Трое? И когда только успел?
— Он первую дочь Леной назвал.
Лена почувствовала, что сердце в груди замерло и зависло, как в невесомости.
— А как ещё он мог назвать? — продолжала Люся. — Жена узнала, собрала вещи и к родителям укатила в Новосибирск вместе с ребёнком. А он — ни в какую. Елена будет, вот и всё. Вернулась. Так и живут.
За ночь потеплело. Утром небо до самого горизонта заволокло серыми тучами. Накрапывал редкий осенний дождик. Вокруг Знаменки, до самого горизонта и дальше, простирались поля, исхоженные натруженными ногами Капитолины Васильевны вдоль и поперёк.
— Приходила ты, Капитолина, к нам по полям по дорогам своим из деревни в деревню. А теперь мы к тебе скоро .
Все провожающие плакали. Старушки причитали.
Лена потом долго вспоминала, как баба Слава положила на сложенные руки тёти веточку с белыми ягодами — единственное, что напоминало цветок в последних числах октября. И в тот же миг сквозь тучи пробился луч солнца. Старушки начали креститься и шептаться, что проводы хорошие. На сельском кладбище у опушки леса вырос ещё один холмик.
Живых — за стол. На поминки пришло много народу: Лена бегала туда-сюда, носила полные миски со щами, гречневой кашей, мясом. Молчание после первой поминальной рюмки сменилось обсуждением горячих деревенских новостей, а после второй начались сплетни: кто, где, когда и с кем. И снова она необъяснимым обострённым чувством слышала всё, о чём говорят за столом, в сенях, на крыльце.
— Жена сторожит, к кровати за ногу привязала, кобеля.
— Ленка-то, замужем?
— Говорят, была.
— А.....Разженя.
«Значит, всё-таки, хочу его увидеть. Каким он стал? Не пришёл.»
Из сеней доносился пьяный молодой голос парня, который всё время крутился то во дворе, то в доме, то у соседей на кухне, изредка поглядывая на Лену из-под кудрявого чуба. Как воплощение отменного здоровья, сияло круглое румяное лицо. Лихо сидела на затылке кепка-жириновка. Он, видимо, уже выпил, захотел ласки и сейчас приставал к кому-то.
— Бабушка, ты что сидишь?
— Обеда жду.
—Давайпоцелую.
— Ну.. Не лапай,— узнала Лена спокойный знакомый голос.
—Хорошая ты! Могилу знаешь какую тебе выкопаю? Во какую! С узорами!
Лена вышла в коридор. Его мать не изменилась за все эти годы. Прямая спина, руки с распухшими суставами лежат на коленях. Бледное, словно испитое лицо, тонкие незаметные брови, в ниточку поджатые губы. На плечах— неизменный павлопосадский платок в «индийских огурцах».
—Здравствуйте.
Холодный кивок. Встретившись глазами, они поняли друг друга без слов.
«Не пара он тебе, не губи жизнь парню», — умоляла его мать много лет тому назад. На колени перед Леной встала.
«А из армии, привёз он молодую жену, генеральскую дочку. Худющая. Один нос торчит, как клюв у вороны. Любит его, говнюка, сильно. Беременная уже.»— писала потом тётя Капа.
Через год он позвонил Лене из телефонной будки у соседнего дома и умолял о встрече. Лена собрала все свои силы, чтобы произнести:
— Ты ведь женат, у тебя ребенок. Как ты можешь? Зачем женился?
— Ты бы меня всё равно бы не дождалась. Прошу выйди, поговорим. Все ещё нам можно исправить. Выйди, прошу!
Она тогда не вышла.
Он сегодня не придёт.
Только поздно вечером за столом встретилась вся родня.
Ну, всех уважили, накормили, напоили. Завтра в дорогу.
В тётином доме остались ночевать мужчины. Лену и мать пригласила ночевать соседка.
— Лен! — кто-то позвал ночью. В полутьме, сквозь сон она увидела, как тётя стоит в дверях и надевает пальто.
— Тёть! Ты куда?
Она вскочила и всё вспомнила.
Сердце заколотилось, и ладони стали липкими. В эту минуту в комнату посветили фарами. Она выглянула в окно. Свет фар погас. Грузовик стоял напротив дома. Накинув пальто, Лена вышла на крыльцо. Из полога темноты ей навстречу выступила высокая мужская фигура.
— Не ходи! Не вздумай! Не пущу!
Истошный женский голос вспорол монотонную ночную пустоту спящего поселка. Такой крик обычно называют бабьим.
— Детей пожалей! Миленький, не пущу!
Путаясь в длинной юбке, надетой поверх белой ночной рубашки, невысокая, худая, словно подросток, молодая женщина бежала по посёлковой дороге. Тяжело дыша, она подбежала к тому, кто был первой Лениной любовью, влепила пощечину с силой и вдруг бросилась на землю, обхватила мужнины сапоги и завыла:
— Ну, не ходи! Не дам!
Лена почувствовала его призывный взгляд, как раньше.
— Не пущу-у-у! Не ходи-и-и-и!
В окнах домов, как по команде, зажглись огни.
Поселок верил в продолжение сериала и ждал его.
Жалобно завизжали дверные петли. Лена задвинула щеколду..
Вот как, оказывается, надо за мужиков держаться!
Услышав звук буксующей машины, Лена разревелась безутешно, не беспокоясь уже о том, что её кто-то услышит, что-то про неё скажет или подумает.
На кровати, в комнате сидела мать. Она, как было принято в их семье, никогда не вмешивалась ни в чьи личные дела и переживания.
— Рано тебе ещё себя-то оплакивать. — Мать улыбнулась и протянула носовой платок. — Ты у меня красавица. Знаешь какая?
Ну, вот... И здесь поплакать не удалось...
Рано утром, хрустя льдом по замёрзшим лужам, вся родня, приехавшая из города, шла на первый автобус.
Двоюродный брат провожал родных.
— Лен, слышь?
— Что?
— Лёшка-то Митяев на тебя глаз положил.
— Какой такой Лёшка?
— Ну, как какой?! Кудрявый такой. Который могилу копал!
Слёз не осталось. Горечь обиды, разочарование, чувство, что её бросил и она никому теперь не нужна и не будет нужна никогда, — всё осталось там, в прошедшем дне. В душе только пустота, которую пока ничем не хотелось заполнять. Уже легче.